­­Сонет 8. Краснобай
​
Явился ярый краснобай,
глаза открыть народам спящим,
в тиши неверия лежащим,
ложащимся, на самый край.
​
Одно движение- падут,
поражены судьбой суровой.
Он мифы гонит прочь, но тут,
рождает сказок сонмы новых.
​
"Как в мире нашем, без вранья?
Без сказки, как ложиться с краю?
А что до истин, всех не знаю,
но всех ценней мораль моя!"
​
И он в трудах, лишаясь сил
град новой лжи нагородил.
​
3.2026.

Маленький человек

И снова маленький человек?
Суета без конца, без опоры,
в жизни, где неподвижны горы
и не тает мартовский снег.

Где постоянна тревога,
по поводу, чаще- без.
Где "Немного" иногда это "Много"
и не где- нибудь, именно здесь.

Где за тобой точно следует лучик,
внимания или проще, слов.
Где утром, бывает лучше,
а вечером, ты исчезнуть готов.

Снова холод и тащит фигуру,
среди снега маленький человек.
Тащит черную клетку понуро,
а над ним издевается век.

Или тот, кто выше и равнодушен,
если только на праздник,
не выпьет маленький человек,
тогда босиком пробежит по душам
и бросится в темноту этот век.

А завтра- начни каруселью,
понедельник, день без конца.
Снег в котором не место веселью,
вморожен в нем, человек без лица.

Ты толкнул меня в электричке,
чёрное на тебе пальто.
Тобой потеряно личное,
теперь исчезай, обратись в ничто.

3.2026.

­­Сонет 7. Мы- пчелы

Мы- пчелы, мы летим собрать
свой мед, мучительно тягучий,
и всё затем, чтобы потом отдать,
исторгнуть все, что мы трудом получим.

И в тягости дождей и наших зимних днях,
ненастьи ветреного лета,
хранить по сотам золото рассвета
и вечера тепло и черный мрак.

Сжав тело в неподвижный ком,
с началом танца равнодушного снежинок,
мы не найдем плаща, шарфа, ботинок,
но принимаем неизбежное легко.

И отворяя долго запечатанную дверь,
к труду и счастью равнодушны мы теперь.

2.2026.

­Обмен с путешественницей во времени ч.5
​
После не совсем удачного приземления я чувствовал лёгкую небольшую боль в голеностопном суставе левой ноги. Лёгкий ушиб, или растяжение.- "Все пройдет уже завтра!"- Утешал я себя простой надеждой всех путешественников и беглецов, а также похищенных.
Анна не наклоняясь, протянула мне руку, ее маленькая, жёсткая рука оказалась неожиданно сильной. Сухая кожа ладони была холодна, точно пластмассовая.
- У вас повреждение?- спросила она спокойно и тут же добавила,- Может вам нужна замена?
"Замена?" Я решил, что это некоторая помощь врача, что - то вроде небольшого осмотра, когда пожилой врач в накрахмаленном халате, с пергаментными руками, ледяными пальцами трогает ваш голеностоп, а потом выписывает примочку, да советует применять резиновый жгут в течении трёх дней.
Но Анна с сомнением отрицательно покачала головой:
-Если у вас серьезное повреждение, мы вас заменим...
-Как так, заменим? Я ведь единственный на свете такой, Аркадий, других поблизости нет.
- Ошибаетесь. Аркадиев, то есть вас, таких, как вы, у нас теперь много.
-Не понимаю, Анна, что за бред!
-Совсем не бред. Если вы сломаетесь, повреждение там какое или травма, даже и гибель, мы сделаем другого Аркадия, да ещё лучше прежнего...
-А как же тогда...- но я не стал продолжать, странная догадка тут пришла мне на ум.
-Ну так как же,- спросила Анна, - идти вы можете?
-Могу...
Я подчёркнуто бодро последовал за ней по усыпанной гравием дорожке. Где- то в ветвях одинокого вишневого дерева чирикали неугомонные воробьи.
"Надо бы поскорей выбираться отсюда, только вот как? На Анну, мне кажется, надежды мало!"
Подходя к зданию, прежде увиденному мной сверху, а сейчас имеющему вполне идиллический вид, я остановил Анну за плечо, отчего она вздрогнула, смахнув мою руку в сторону, точно севшего на ее курточку майского жука:
-Знаете, Аркадий, а вот этого, совсем не надо!
-То есть, Анна, я вовсе не о том...
- О чем же, вы думали Аркадий, сообщите мне скорее, я вся-внимание!
Стена дома в тот момент разверзлась и выпустила наружу ещё одну Анну, за ней ещё одну, следом вышел Пьер, на ходу он застегивал свой белоснежный комбинезон, поправляя ремень на поясе.
Все трое ушли и я продолжил.:
-Скажите мне, вы именно та Анна?
-Да, я- именно Анна- заявила моя спутница, совершив ударение на этом "Именно", но не совсем та.-
Она нетерпеливо повернулась к зданию, а затем ко мне и я бы не удивился, если бы она притопнула ногой.
-Идти можете?-Она покосилась на мою ногу и я заторопился следом, ругая себя за неосторожность при приземлении и превозмогая небольшую, но неприятную боль в ноге.
-Вы бы прежде хоть, предупредили меня Анна, прежде чем перемещать сюда...
Но она ничего на то не ответила, да я и не надеялся.
Мы вошли и я увидел возможно сотню Анн и столько же Пьеров. В огромном зале, занятом холодным белым светом они все были заняты неким делом, причем Пьеры перемещали тяжёлые предметы, Анны же, все как одна, в облегающих черных брючках и черных же, под кожу куртках, указывали, что делать и куда ставить. Иногда, в проходе между оборудованием, проезжал агрегат, выполнявший функцию погрузчика. Слышно было, как звучат обрывки команд и сдержанной речи.
В зале играла музыка, что- то незнакомое и похожее на классику.
-Стойте здесь!- Коротко приказала Анна и указала мне на кружок, обозначенный на полу, -Лицом, вот туда!- она ткнула пальчиком в сторону.- Я скоро вернусь.
-А как я узнаю, что это именно вы, здесь все Анны, да Пьеры.
-Не все. Теперь будут ещё и Аркадии. -Она ничуть не улыбнулась, я тоже.-Скоро вы научитесь нас отличать...
Анна ушла, я остался один, то есть не совсем один. Ко мне подходили что- то измеряли, светили в глаза таким же железным пальцем, что прежде был у Пьера.
Я опасался, что меня сгонит с указанного места погрузчик, или даже один из Перов со своим ящиком на плече. Одна из Анн, могла бы казалось, перехватить инициативу, увести меня с указанного мне места, но так не произошло.
Часов у меня с собой не было, но час в указанном месте я простоял. Только лишь, пробовал я ступить за край указанного круга, задавался треск сирены и я немедленно становился на место, здраво решив, что сигнал относится именно ко мне.
2.2026.

­Обмен с путешественницей во времени ч.4
​
Мы с Анной падали, кувыркались и летели в хрустально-холодном воздухе. Воздух казался ледяным на вкус, точно рано весной, в марте, но радости по этому случаю у меня не было.
Далеко внизу, прозрачным стеклом застыл летний день, время там понемногу склонялось к вечеру. Неясная мне сила настойчиво влекла нас с Анной вверх, в сторону, навстречу редкому облаку и белый пар осторожно расступился в стороны, уступая нам дорогу.
Анна летела впереди, она обернулась пару раз, я заметил тревогу в ее глазах.
Красноватый свет затопил черту запада и понемногу просачивался в город, зажигая занятые им улицы и скверы. С высоты птичьего полета было видно, как высотные здания растягивают под нами резиновую черноту тени.
Конечно мне не терпелось спросить:
"Подождите, Анна, объясните, что это значит? Я похищен вами?"
Анна молчала, ветер вихрем бился вокруг нас, разговор был невозможен. Стоило открыть рот и ветер пробовал проникнуть внутрь.
И все же, я был благодарен Анне, она спасда меня, подхватив на лету, когда я падал вниз, а крик застыл в моем горле.
За пределами города мы понемногу снизились. Голубь ударил меня в бок своим телом и полетел, теряя перья в сторону серым комком.
Анна обернулась ещё раз и указала рукой то место, куда нам приземлятся. Одноэтажное здание, вольготно расположилось в быстро сгущавшейся полумгле вечера, оно занимало обширную территорию, равную двум, или даже трем стадионам. Людей и животныхвидно не было, лишь несколько птиц, кажется голубей, поднялось в воздух при нашем приближении.
Анна развернула в сторону небольшой, размером с томик скучной прозы аппарат, за который она крепко держалась, мы стали снижаться. Дома пригорода, улицы и скверы побежали навстречу, я почучаствовал вкус лета, запах скошенной травы и всеобщего сонного покоя.
Инстинктивно опасаясь высоты и падения , я закрыл глаза и упал на поляну прямо под ноги Анны.
Мысль моя тут вернулась несколько вспять, я снова переживал обстоятельства моего недавнего побуждения.
Тогда, вдруг и разом десяток, а то и больше голосов заговорило, перебивая друг друга, множась эхом, хохоча и ссорясь в моей несчастной голове- "Ты жив? Ты здоров?- Ты счастлив?- Ты в одном поле с нами. - Мы дышим одним воздухом...- Кто ты?- Что делаешь здесь? Что будет завтра? -Ты счастлив? -Нет, скажи нам, ты счастлив?"
-Я счастлив. Не кричите. Хочу спать. Я устал! Прошу, отставьте меня! Дайте выспаться!- Отвечал я голосам.
"Может это кричит здешний бог? Это он хохочет на сто голосов?"
Я попытался отмахнуться от голосов, но оказалось, правая рука отказывается мне повиноваться.
Я открыл глаза и теперь видел, что
кто -то светит мне в лицо фонариком. Казалось свет истекает из длинного пальца, склонившейся ко мне и неразличимой мне фигуры.
Свет был бело- голубой. Я собрался с силами и оттолкнул палец, он был металлическим, холодным и гладким на ощупь. Склонившийся надо мной отпрянул и "Мое собственное я" казалось, вернулось ко мне окончательно. Я находился в просторной, светлой комнате, полной светом и ничем другим. Гостиница с Анной, август, сохнущие тополя, регулировщик с палочкой, все исчезло, не оставили в моем настоящем и следа. Может Анна пропала, переступив мою черту обморока?
Я оглянулся, свет в комнате истекал отовсюду- с потолка, стен, с пола. Окон и каких- то дверей я не заметил.
Кроме меня в комнате находился уже знакомый мне Пьер, оказалось, это он светил мне в лицо своим металлическим пальцем, но говорить одновременно десятком голосов, он явно не умел. Пьер молчал.
-Это вы, Пьер! Какая встреча!- Сказал я, но тот даже не улыбнулся в ответ, он сосредоточенно застегивал что - то на своем комбинезоне, бывшем ослепительно белого цвета. Возможно, он прятал в карман свой металлический палец, который я отталкивал.
"Видно, здесь практикуют стирку каждый день!"- думал я, оглядывая белый комбинезон Пьера и сказал, уже в слух дабы расшевелить застылость молчуна:
- Пьер, где Анна? Рассматривает наверно, все приобретенное?
Пьер молчал. С таким же успехом я мог разговаривать со стеной.
Пьер сворачивал свое присутствие у меня на глазах, собрался уйти, это я понял, по тому, что клапан комбинезона был закрыт, а взгляд, избегая меня упёрся в пустую стену. Ещё минута и тот готов был покинуть меня. Большая лысая голова блестела матово, равнодушно возвышаясь над стерильным комбинезоном.
Тут уж, я заторопился, подошёл к Пьеру, хватал его за руки, слова мои тороплись излиться прочь и следовали друг за другом, язык не успевал открывать им калитку, чтобы выпустить на волю. Все напрасно.
-Пьер, скажите, что случилось? Я похищен вами? У меня нет денег, Пьер. Сообщаю вам, выкуп за меня платить некому...
Кто же вы с Анной, черт вас побери?
Пьер был нем. Язык свой он видно отвинтил вместе с пальцем.
Пьер отвернулся от меня, осторожно отвёл в сторону мою руку, которая видно мешала ему и подошёл к стене. Затем просто, точно это было естественно, вошёл в саму стену и был поглощён ею без остатка. Минуту спустя и я подойдя к стене, прижавшись к ней боком и оказался выброшен в пространство.
Я падал вниз, около белой, блестящей на солнце стены, ногти мои тщетно царапали гладкую поверхность, кусочки ногтей отлетали прочь. А потом меня поймала Анна.
Анна появилась снизу, казалось от самой земли, бывшей слишком близко. Мы взлетели вверх и сверкающие стены охотно поплыли вниз.
2.2026.

­Сонет 6. Твое фото
​
Ты смотришь смело в тусклый объектив,
в его пространные, тебе чужие дали.
Поймает образ твой, обрежет сократив,
тебя по пояс. Вырвашься? Едва- ли...
​
Ты будешь образом ещё одним, без ног,
скажи- "Спасибо!"- Он не искажает лица!
А дрогнула б рука моя и мог,
без головы твой образ поместится.
​
Живи как есть, на фото или вне,
отличие от фото, тайне поверяя,
уедешь от меня, оставишь дорогая,
себе взамен, одно лишь фото мне.
​
В той рамке тесной, за которой чернота,
которая сама есть бездна, но урезана и та!
2.2026.

­Обмен с путешественницей во времени ч.3
​
Дверь в картинную галерею Петрова - Серегина закрылась, и мы с Анной остались одни. Воздух был густо насыщен старой пылью и свежими, только сваренными щами. Одинокий луч, прорезав полумрак, смело заигрывал с пылинками роящимися в тяжёлом воздухе.
Я хотел было, пользуясь удобным случаем, так сказать, несколько приобнять Анну, как бы помогая ей сойти по скрипучей деревянной лестнице, но подаренная художником картина в том помешала. Бумага ее обертки готовилась выскользнуть из моих рук, я уже ожидал, что вот сейчас же, свёрток вырвется и весело поскачет вниз, по деревянным ступенькам, вспоминающим ещё может быть, нашествие Наполеона.
-Позвольте, я помогу вам- Анна просто протянула руку и я передал ей картину, а потом она пошла вниз по шаткому дереву, даже и не касаясь перил и безошибочно поддерживая равновесие. Попав в луч света из полуоткрытого окна ее волосы загорелись рыжим цветом. Я поспешил вслед за ней, скользя рукой по дубовым перилам.
На дворе продолжал свое неторопливое движение товарищ август, воробьи что -то сообщали своим безумным подругам, малышня голосила в песочнице.
Выйдя на свет, я прищурился, рассматривая прическу Анны, пытаясь разобраться с ее ускользнувшим от моего внимания цветом, но все не мог сосредоточится, что- то мешало сфокусировать мне взгляд, то ли это был яркий свет, или непонятно от чего возникшая усталость. Голова моя немного кружилась, будто сон готов был взять надо мной свое шефство. Я отогнал нахально налетевший сон и мы с Анной прошли молча несколько довольно мрачных дворов, а затем вышли на улицу, где древние тополя обильно роняли рано высохшую листву. Анна шла впереди,
сухие листья шуршали под нашими ногами.
- Далеко идти еще?- Спросил я, но Анна лишь отрицательно махнула свободной рукой, ее каблучки скребли неровный асфальт.
Теперь, мне казалось, свет проходит сквозь саму Анну, точно она была часть странного витража, составленного из темно- красного и бежевого стекла. Анна шла впереди, указывая мне дорогу, а когда мы переходили улицу, грузовой автомобиль, едва ее не сбил. Отвратительно скрипнули тормоза, тишина настигла нас и остановилась, отвердев стеклом. Водитель, как мне казалось, был либо пьян, либо совершенно слеп.
Раздался настойчивый свисток, перед нами возник регулировщик.
-Гражданин, почему нарушаем? Торопимся? Куда торопимся?
Мы молчали оба, я не знал, что и сказать. Тем временем,
Анна, обернулась к настигшему нас регулировщику и не торопясь, провела левой, свободной от картины рукой у самых его глаз, отчего тот, вздохнув и как бы проснувшись, заспешил обратно на свой пост, важно помахивая при том регулировочным жезлом.
Я сделал вид, что ничего сейчас не произошло, но решил, что разберусь в этом позже, например, на следующей неделе. "Во всяком случае",- думал я - "как нибудь, расспрошу Анну подробнее, но позже, а не теперь!" И еще думал я-
"Может же Анна быть медиумом? Конечно может! Кто ей в том мешает?" Последнее предположение правда, несколько тревожило мое воображение.
Мы снова углубились в мешанину старых, дряхлых дворов. Покидая улицу, я оглянулся , ища взглядом регулировщика, но тот и не смотрел нам в след, совсем забыл он о нашем существовании в этом городе т вообще, где- либо.
Наконец дворы расступились перед нами и мы подошли к серому, точно он был мышь, трехэтажному зданию. Я тщетно искал на нем хоть что то, хоть номер, или вывеску с названием и в конце концов решил, что вывеска гостиницы теперь находится в ремонте.
-Хорошая эта гостиница?- Спросил я Анну, чтобы спросить хоть что - нибудь, она, не ответив, уже открыла входную дверь и вошла внутрь гостиницы, постучав каблучками там по полу, следом и я открыл ту же дверь, тьма поглотила меня, так что, некоторое время, я совсем ничего не видел.
-"Что за темень такая у вас тут?"- Одинокая моя мысль возникла и потеряла себя. Вдруг свет осторожно затеплился впереди и нехотя осветил все: холл, двух человек за стойкой у стены, лестницу наверх, чахлую пальму в кадушке у окна и картину "Утро в сосновом лесу" на темной, закопченой стене.
-Нам на третий этаж- заявила Анна, поднимаясь наверх и добавила, заметив, что я нерешительно стал у пальмы:
- "Аркадий, что же вы там стоите, или ослепли? Идёмте!"
Я поднимался наверх, иногда казалось мне, ступени прямо висят в воздухе, ничто не держит их, отчего, хотелось проверить прочность, топнув как следует ногой.
Наконец, вышли мы на третий этаж, в конце коридора светило одинокое, как погасшая надежда окно, напомнив об оставленном дне. По коридору шел сам Пьер, в пижаме и шлепанцах на голую ногу, в руке его скрипел, покачиваясь пустой железный чайник.
-Ну, что же вы, Аркадий?- Анна открыла ключом дверь номера и стояла теперь, ожидая меня.
-Входите, же...
-Вы, не съедите меня, Анна. Я очень хочу вернуться к своим ученикам. Скоро первое сентября, Анна...
-Обещаю, не съем!
Я вошёл, дверь закрылась сама, будто только ждала меня
-Я не питаюсь Аркадиями...-продолжила Анна, ни капли не улыбаясь.
-Чем же вы питаетесь? Картинами и ботинками? Или надеждами бедных художников?
Она молчала, распаковывая мою картину и поднося затем ее к свету тусклого окна.
-Электричеством!- почти шепнула она, едва слышно, да так, что я засомневался, слышал ли, или мне лишь показалось.
Все слова мои готовые и не готовые прозвучать, застряли у меня в горле.
Анна потрогала пальцем тяжёлые мазки живописи Петрова-Серегина. Млечный путь над Красной площадью в последний раз уколол мой взгляд.
-Это вам, Анна, от меня... -Я провел ладонью по лицу, отгоняя вязко нахлынувшую дурноту.
-Прекрасно... ну, просто прекрасно! Как же вы люди, пишете необычно! И все -то у вас такое странное, новое, необычное, не то что у нас... -она обернулась ко мне от окна, осторожно поставила картину к стене и тут я окончательно потерял сознание.
2.2026.

Калиф на час

Калиф, назначенный на час,
на долгий, бесконечный час.
Что мы тебе, что ты для нас?
Мы- день, ты- ночь. С пустыней море,
друг друга мы не понимаем, спорим.
Ты, голод не поймёшь,мы, жажды золотой.
Молчанье- ты, мы- вечный шум морской.
Ты- масло, мы- вода, железо- ты, мы- кровь.
Молчанье- ты, мы- сонмы наших слов,
звучащих в тишине и ненавистных ей,
когда она, ну точно, не застывший клей.
Вот дай застыть той липкой тишине,
и ей обрезать можно будет руку мне.
Или вовсе разбежавшись, грудь,
остекленевшим холодом проткнуть.
Ты- завершение, тупик, мы- путь.
Начало мы, открой свое железо, дверь,
мы в путь отправимся, не остановимся, теперь.
Мы будем торопиться, чтобы нас,
не удержал в движении, калиф другой, на час.

2.2026.

­Обмен с путешественницей во времени ч.2
​
Вторая встреча с Анной произошла спустя всего три дня. Произошла та встреча на выставке художника Петрова-Серегина, он был моим однокашником по университету, теперь же, в отличие от меня, он отважно штурмовал высоты Парнаса. Иногда приглашал он меня на свою выставку, обычно проходившую где- то в глуши, например, в заброшенном доме, на окраине города, в забытом всеми парковом домике, и тогда я, зевая и мучаясь, ходил по тесной выставочной комнате, чьи стены густо были увешаны странными картинами и рисунками.
Иногда и чаще всего, я проходил мимо, того или вот этого, с назойливой бестактностью предлагавего себя. Например, тракториста с черным, прямо сгоревшим на солнце, копотным лицом, или скорым, как бы детским рисунком на бумаге распухшей от водянки женщины, в тесной баньке, с телом, будто раздавшейся в стороны квашней. И даже букет сирени, насильно втиснутый в ромб или разьятый на составные части своих цветов и форм, мог разозлить отчего- то меня. А иногда, также вдруг, что - нибудь, да цепляло репеем взгляд, тогда я останавливался и не мог идти дальше, хотелось забрать картину с собой, владеть ею одному, и только одному. Держать картину взаперти своей комнаты, заточить ее в шкаф, скрыть, точно любимую от посторонних взглядов.
Это было какое- то пещерное чувство. Говорили, так проявляется в нас инстинкт коллекционера.
У меня хранилось несколько картин Петрова-Серегина, даже с его дарственными на обороте, там, где видна шершавая ткань, туго натянутая на подрамник, а запах не высохшего масла, волнует воображение.
Брюнетка неожиданно оказалась тут же, на выставке, она стояла у
противоположной от входа стены и там же суетился сам Петров- Серёгин, снимая со стены одну за другой несколько своих картин. Под подбородком у него пошло торчал галстук- бабочка черного цвета и вообще, вид у него был праздничный. С брюнеткой рядом, стоял и обменивался ней короткими фразами, высокий, лысый с бронзовым загаром мужчина. Видно было, они, сейчас вот только, преобрели несколько картин моего приятеля.
Увидев меня Петров-Серегин подмигнул, продолжая шуршать оберточной бумагой. Я подошёл и пожал ему руку, поздравляя с продажей, Я не оборачивался к моей незнакомке, чтобы не здороваться с ней при спутнике, но та сама неожиданно обратилась ко мне:
-Ах, это вы...Здравствуте! И как вам ботинки, не жмут?
-Наоборот, они мне даже велики, - отвечал я, - но это дело поправимое. Клочок ткани, или тряпки, вполне решит вопрос...
-Это как же?- она удивлённо раскрыла карие глаза, в которые мне тут же захотелось прыгнуть, как в омут с головой. Я немного удивился, что приходится объяснять такой пустяк.
-Очень просто, подкладываете ткань в носок туфли, тогда пальцы упираются в преграду, а не в воздух. При ходьбе, нога не ёрзает. Очень удобно.
-Не совсем удобно. Ботинки все равно будут болтаться на ноге.
-Ничуть, я так в одних сапогах целых три года проходил, пока в подворотне с меня их не сняли...
Тут ее отвлек лысый, который уже упаковал
несколько картин и теперь готов был покинуть счастливого художника. ("Ты счастлив?"- Спросил я однажды Петрова-Серегина, после продажи им картины "Ночь в Ленинграде". Он тогда мне ответил, -
"Что -то нет у меня счастья по этому поводу. Вот, будто с чем до боли своим расстался... "
-"Ничего, ты ещё напишешь!"- Сказал я тогда, но он даже не улыбнулся. Деловит и равнодушен был, точно гайку привинтил и все.)
Лысый быстро приготовил свёрток и сообщил:
-Анна, я готов.Вы идете со мной?
-Пьер, отнесите мою картину в гостиницу, я тут ещё посмотрю, похожу.
Пьер удалился, тяжело ступая. Подобно запасливому муравью под осень, он тащил на плече собранный им груз.
Глядя в удаляющуюся спину лысого, я вдруг спросил:
-Скажите, Анна, а кто этот лысый?
На правах нашего неполного знакомства, не совсем полного, я уж решил перескочить через этап обмена именами. И добавил, как бы спохватившись:
-Кстати, меня Аркадий, зовут...
Она снова посмотрела пристально мне в глаза, будто оценивая, стоит ли ей продолжать.
-Меня, как вы уже знаете, зовут Анна... Что же касается Пьера, так не все ли вам равно?
Этим, она, казалось закрыла между нами некую дверку и я почувствовал холодок, проскользнувший оттого. Потом она добавила, рассматривая "Крестьянку со снопом", висевшую под самым потолком, отчего ей пришлось задать голову:
-Пьер мой хороший знакомый. Старый приятель. Он как и я- коллекционер.
-Что же, вы коллекционируете... марки? Или спичечные коробки?
-Не только, как видите, и картины также... Что- то потом можно продать в чужие коллекции, что- то обменять. Вот например, ваши туфли...кстати, вы не надевали их ещё?
- Нет, не надевал. В следующем году может надену, если жарко станет. Летом, в июле...
Анна вдруг обернулась, тронула меня за плечо:
-А знаете, Аркадий... давайте с вами меняться? Вы мне- туфли, я вам другие, и может даже получше... Вы вот, какие хотите?
Я увидел темный блеск ее карих глаз.
"Это страсть коллекционера!"- Решил я и добавил задумчиво:
- Вообще- то, мне теперь сапоги нужны, старые у меня совсем худые, износились все...
Это вырвалось так просто, чтобы подзадорить ее. Обмен был бы явно неравноценен с ее стороны и я ожидал отказа, но она коротко кивнула, снова ловя мой взгляд:
-Отлично, можно сейчас же?
-А сапоги какие?
-Яловые, настоящая кожа.
-Нужно примерить, подойдут ли...- заявил я раздумчиво и меня пробил озноб. Такие сапоги стоили уйму денег. Она молчала, рассматривая ещё что - то я продолжил, чтобы не прервать нить, связавшую вдруг нас:
-Сапоги при вас, в гостинице?
-Можно сказать, так...
-В гостинице, или нет?
-В гостинице...-Она кивнула, черные кудряшки на голове дрогнули, точно у озабоченной птички.
-Тогда посмотрим немного выставку и идём, прямо в гостиницу.
Не сказать, что такая поспешность, покоробила кого- то из нас.
Как пара птиц, мы покружили по тесному залу и простились с Петровым- Серегиным.
На прощание он приглашал придти ещё и подарил мне, сняв тут же со стены, картину "Млечный путь над Красной площадью"
Когда он снимал картину, смело став ногами на шаткий табурет и дотянувшись почти до потолка, я увидел завистливый взгляд мальчишки в клетчатой рубашке с выцветшим пионерским галстуком на шее.
Казалось, Млечный путь блестел между зубчатых башен и стен каплями пролитого древними молока.
2.2026.

­Обмен с путешественницей во времени ч.1
​
Первый раз с Анной мы встретились на улице Герцена. В то время стоял необычно жаркий полдень августа 1932 года. Нужно сказать, моя матушка всегда была против подобных скоропалительных знакомств и уличных встреч.
Так прямо она и заявляла,-
"Хорошую девушку, можно найти среди близких знакомых, на улице могут произойти одни странные неожиданности!" Правду сказать, так оно, в конце концов и вышло.
Матушка моя была человеком прошлого века, а я, слава богу, перебрался в век 20 -й, прожил две революции, две войны, мировую и гражданскую и даже смог углубиться в дебри самого, что ни на есть, новейшего времени.
Эти дебри все цепляли меня за мою изношенную к тому времени одежду, а иногда, царапали в кровь мою собственную кожу. Не помню теперь точно, но кажется, моя одежда уже основательно поизносилась, так, что даже директор 1-й Пролетарской школы, что была на Большой Никитинской, стал посматривать на меня весьма косо. А ведь был я учитель истории начальных классов.
Сам директор, казавшийся мне отчасти и небожителем и человеком очень занятым, сказал, встретив раз меня на большой перемене и взяв осторожно под локоть, чтобы обратить к себе, а я тогда стоял в коридоре, прислонив лоб к мутному оконному стеклу и смотрел на тающий апрельский снег во дворе,-"Аркадий Дмитрия, Вам бы направление дать в распределитель Наркомпроса, приодеться немного, что-ли. Поизносились вы, дорогой мой...
Директор посмотрел на меня и ушел в свой кабинет, а я остался и стал ждать готовые пасть в мои руки благодеяния.
Меж дел разных прошла, как заведено, весна, за весной, не спеша лето настало, прокатилось тяжко, да и оно уж близилось к завершению. И вот, в самом конце августа, директор вдруг вызвал меня в свой кабинет, где в большом, полированном настенном ящике, в прозрачном окошечке, ходил туда- сюда часовой маятник. Посмотрев на меня и свои часы, директор нахмурился зачем -то, затем открыл ящик стола, извлёк на стол потрепанную по углам папку и выдал мне направление в распределитель Наркомпроса. Должен был я получить там не глобус и карту СССР, а белый парусиновый костюм и белые же, парусиновые туфли. Да! Самое время было подумать мне о парусине, прямо под осень, подумать о ней, когда уж и тучки затягивали сизым брезентом горизонт над городом. Того и гляди, начались бы у нас дожди. Но, что дали, так уж дали.
"Главное, бесплатно, остальное, в универмаге куплю!"- Думал я, продвигаясь понемногу по самой улице Герцена. А на той улице, располагался распределитель Наркомпроса.
Мои ежедневные, многострадальные брюки обещали мне пожить еще год- другой, пиджак также оставлял желать лучшего, но был ещё вполне сносен, расставаться с ними я в то время совсем не думал.
Но вот парусина, поверьте, парусина была бы хороша в июле, а в ноябре, мне необходимы будут сапоги...
Мое направление в распределитель, сложенное в четыре раза, лежало в нагрудном кармане, я чувствовал нетерпение непрочной бумажки, ее готовность превратится в ничто, в пыль.
Распределитель Наркомпроса был просто большой подвал, непонятного мне учреждения, может и не связанный с ним, но полный сетью водопроводных труб и осветительных проводов по серым своим, сводчатым потолкам. Между коробками с карандашами и тюками бумаг, ходили два человека в синих, сатиновых халатах. Я обратился к этим двум товарищам и получил от них свой, необыкновенно нужный мне тогда парусиновый костюм и туфли, оказавшиеся кстати, несколько великоватыми.
"Ничего,
было б много хуже, если оказались они мне малы и клещами жали мои пальцы!"- Подумал я и взял туфли. Поменять их было не на что, разве что, можно было отказаться. Но отказываться я не думал. Я вышел на улицу, дощатая дверь, звонко хлопнула за спиной. После полумрака подвала, со сводчатыми его потолками и запахом прокисшей обертки, свет дня ослепил меня. Минуту я стоял на месте, глядя себе под ноги, затем пошел по улице.
Мой свёрток был перевязан бумажной бечёвкой и лежал на моем плече. Коробку с туфлями я нес в правой руке и был счастлив, точно ребенок, вдруг получивший подарок на Новый год от самого Деда- мороза.
Наши пути с Анной, в тот момент пересеклись и она при том сразу пристально посмотрела мне в глаза своим, казалось напряжённым и как бы, немного близоруким взглядом. Конечно, близорукости у нее не было ни капли, но мне тогда показалось, что она и лоб свой нахмурила.
И что меня поразило в ней, так это то, что осмотрела она также цепко и сами мои вещи, бывшие в моих руках, которые я получил в распределителе. Я даже, несколько, подобрал их ближе к себе, к самому своему животу, но столкновение наше, оказалось неизбежным.
Была она темноволоса и худа, на мой взгляд, а на вид ей было лет 30. Была эта женщина, также накрашена ужасно. Тени под глазами, весь этот ее необычно пунцовый цвет губ...
Мы столкнулись и бумажная бечевка, сдерживающая от побега мои туфли в раз оборвалась. Туфли упали на асфальт, рядом с туфлями легла и опустевшая от них коробка.
- Боже, какая прелесть! Всегда мечтала иметь вот точно такие!- Кудрявая брюнетка всплеснула руками, несколько театрально, на мой взгляд.
Я почувствовал странный запах неизвестных мне духов.
Впрочем, по духам я не большой знаток, даже и теперь. Духи просто вскружили мне голову.
И ещё подумал я, - "Что ж ей туфли мои? Это ж, мужские туфли! Что она с ними делать- то будет? Разве подарит мужу, или любовнику, наконец!"
- Дайте, я помогу!
брюнетка присела вдруг и потянула к себе и коробку мою и туфли, а потом принялась связывать все добро неподатливой бечевкой, чьи обрывки вовсе не хотели подчиняться ее слабым пальцам.
-Простите меня! Я всегда такая неловкая...
- Смотрите, как это делают, берём обрывки и делаем вот так...- я завернул один морской узел и соединил им те упрямые огрызки в один шнур, оказавшийся, теперь коротким, чтобы охватить всю коробку. брюнетка хмыкнула неопределенно:
- Ладно, дайте, я вам помогу.- Она прижала чистым краем, не лежавшим на асфальте, коробку с туфлями к себе и собиралась проводить меня, но я отобрал коробку:
- Да нет, не стоит спасибо Вам!
Она пожала плечом, точно от холода, пробежавшего вдруг по спине и мы расстались. Через минуту, обернувшись, я увидел, что над городом собирается дождь, а Анна, ( это имя я узнал позже) как раз переходит улицу и грузовик с дощатым бортом, уступает ей дорогу, а из кабины грузовика, что - то кричат ей, слышался мне гортанный голос и даже смех. Анна улыбалась и отрицательно качала головой. Платье ее, красное с голубым, расплывалось в моих глазах,
точно было оно собрано из теней и света. Ее трудно было поймать взглядом, она ускользала, не оставляя возможности сфокусировать взгляд.
"Странная встреча!"- Подумал я, отвернулся и понес дальше, прижимая к себе, свою драгоценную коробку.
В тот же день, уже к вечеру, тяжело вдруг стало мне оставаться одному в моей затхлой, доставшейся мне от родителей комнате. Я вышел на улицу, во двор, пахнувший мне в лицо пылью августа, прибитой коротким дождем, немного дымком и скорой осенью.
2.2026.

16 февраля

Немного холодно, но так,
что выйдя, понимаешь- в меру,
курится утро, требует пленеру,
и раковый, заводит автомат чудак.

Дома- в углах двора понуры,
скрипит, неубранный с утра снежок,
кудрявит финский сапожок,
лукавство пробует у сонного амура.

Терпимо после всех забот,
что с декабря мороз с собой несёт.
Опять зима, спешит неясная фигура,
торопит шаг упавшая температура.

Пока я жив, дыхания пар со мной,
и видно всем, я все ещё живой.
Капотня, красным светом светит,
а в сотне лет, мое желание о лете.

Приду- согреюсь, чай- мой друг,
полезен детский крем для рук.
Пурга, давно бы приступить к рассвету
и кажется, весне помину нет.

2.2026.

Сонет 5. Птичий язык

Ты говоришь на птичьем языке,
чирикаешь- мне не понять ни слова.
Рука и жест в твоей руке,
спасительнее рассуждения любого.

Что иностранцу также мне -скрипеть,
и вызывать улыбку понимания.
Я глух к тебе, проходишь через твердь,
наполненную мертвыми словами.

Пиши записки, начертай их мне,
чернилами и росписью на стены,
застряну мухой в каменной смоле,
в слух обращусь, фигурою согбенной.

И пролетев за миг, полсотни лет,
пойму тебя, дам наконец ответ.

2.2026.

Медведь рядом

У медвежонка взгляд печальный,
не умещаемся в сидении одном,
он пахнет воздухом домашним, тихим, спальным,
вчерашним, выпитым в его мирке вином.
Он дышит воскресением, свободой,
когда садится рядом от меня.
А где твой мед, в какие дебри и колоды,
опробованный, спрятан от меня?
В каком лесу живёшь под лапой снежной ели,
рычишь, когда покою не дают?
Мы сдавлены с тобой, и даже дышим еле- еле,
и в понедельник прерываем свой уют.
Мы оба, ты и я у города на службе,
меняем время на незримые рубли.
Мы вбитые гвоздями с головой
в его снега, пространства, лужи,
мы стали только часть большого города с тобой.
Приехали, связующую нить рука порвала
и поезд отпустил, пинка дав для начала.

2.2026.

Ах, комики!

Ах, комики- ужимки ваши и прыжки,
как вы в сей жизни нам приятны и важны!
Как вы в сей жизни быстротечной,
питаете наш разум быстротечный.
Чуть снег и холод- вы на нашей стороне,
а чуть теплее, вы нас посылаете во вне,
где мы, как бабочки весной
надеемся надеждой не одной,
где мы вращаемся и жжём свои надежды.
Ах, комики, как я любил вас прежде!
В сей жизни серой те ужимки и прыжки,
немного нам приятны и важны.
Мы посмеемся, легче нам
и жизнь течет и вера есть словам.

2.2026.

Метель, весна

За окнами слепит зима седая,
я снег люблю, но если не спешу,
а по нему, неверному шагаю,
свой день ведром с водой ношу,
вот упаду я, воду расплескаю!
Люблю дождя небесное явление,
ботинки промочу- и нет мне наслаждения.
Люблю я лета зной,
люблю цветы полей и трав зелёных муть,
но чрезмерность надоест,
захочется осенним сном уснуть,
услышать шум дождя, далёкий и протяжный,
спать, с делом неотложным не спешить,
а голову накрыть газетою бумажной.
Пусть дождь идёт,
или слепит мой взгляд метель,
час ночи пробежит,покину надоевшую постель.
Спешите сны движенье завершить,
меж улиц каменных и города домов больших,
застывших строем невеселым
под небом февраля тяжелым.
А небо ныне полный молока плафон,
в котором свет бессильной лампы заключен.
В нем кружат бесполезные в балете снежном-
метель с распутною весной,
а холод ненадежный, мальчик нежный,
когда по улице, скользишь нескоро ты,
под шарф нет, да просунет мерзские персты.

2.2026.

Мечты

В 57-м господь сказал ему:
"Выйди - ка друг из ребер!"
И он не ослушался господа,
он скоро собрался и помер.
Уехал на тот вокзал,
который его ожидал.
Не достигнув 60- летней межи,
на этой улице, его имя лежит.
В трех домах, в асфальте сером,
ограде церкви, укрытой сквером.
В голубиной стае, пяти прохожих,
таблички настенной,
все о нем, о ком же?
Но, оттого, что курил,
а курение по Фрейду
до добра не доводит,такое дело,
он немного раньше уехал,
чем душа его захотела.
Он оставил табличку мрамора,
напоминанием нам,
что не стоит обольщаться мечтам.
а тем самым,
сокращать настоящее,
которое всё-таки с нами,
но утекает меж пальцами,
если сжать ладони непрочно,
как и я их сжимал, этой ночью,
вспоминая далёкую улицу.

2.2026.

Красный человек

На углу улицы, на выпавшем за ночь снегу беснуется красный человек. Кривляется, изворачивается под бормотание непонятной музыки из динамика. В нем все три метра росту, он наполнен музыкой и воздухом, который гонит черный компрессор, расположенный у его ног.
В здании открылся новый универсам. Маленький праздник для всех нас. Красный человек танцует. В обед мы пойдем и дружно купим все что- нибудь поесть, нужен же, иногда праздник и нам, иначе будни просто съедят нас всех от тоски. Я бы пошел и сам станцевал с ним, с этим красным человеком, боюсь только, мой энтузиазм не так поймут.
Прохожу мимо, за моей спиной в серой пелене танцует красный человек, он лёгкий, как освобожденный ветер, заполнивший красную ткань. Выключи компрессор и он превратится в тряпку, в ненужный никому хлам. Пока праздник он танцует. Прохожие борются с не уходящими от них снами, скользят на выпавшем за ночь снегу. Одно большое не выспавшееся утро февраля. Может быть, вот так и приходит сама весна?

2.2026.

Вопросы

На все вопросы есть ответ такой,
простой, что рубль серебром в дыму.
Мир обежав подлунный свой,
на все вопросы отвечаю- Потому!

Зачем вода бежит, откуда дует ветер,
куда торопятся сегодня облака...
я точно праведник какой, за все, что есть в ответе,
когда лежит в ладони, детская рука.

Ему не важно, объяснений долгих нет.
Идём и мир шевелится навстречу,
ему сегодня шесть, огромных лет,
сын в памяти моей, немного вечен.

Я руку сжать мою не мог, я чувствовал- табу,
его рука, мою теплом сражает.
Ему сегодня шесть на этом берегу,
год пролетит, ни капли не меняя.

Он там, где память, где скрижали дня,
он не меняется, но все меняюсь я.
И память облетев, в своем подлунном дне,
он обращается с вопросами ко мне.

2.2026.

Остров

Тот остров малый, посреди реки,
его обходят тины стороною,
здесь травы тянут нить струною,
в воде нечистой далеки.

Кусты и камни, птиц полет,
несмелый в двух шагах от дома,
здесь лета краткого истома,
а в небе с богом- самолёт.

Со щебнем пляж и угольки,
вода играет здесь мальками,
являет душу перед нами
и убегает от руки.

Лишь опусти ее в те воды,
наполненные лёгким сном,
здесь запустение во всем,
и тишина творит восходы.

На берег мусор занесло,
в июль попутными ветрами,
здесь день проходит так, как с нами,
немного тише и легко

А нас забывший самолёт,
в просторном небе растворится
и станут вечно наши лица
жить, отражаясь в стеклах вод.

2.2026.

­Черный ход для героя


Вчера перед самым сном смотрел фильм «Монгол» Бодрова. Пробовал его уже раньше смотреть, но бросил, сам не знаю почему. Фильм интересный, смотреть можно, но как -то не задалось прежде. Бросил на середине, а теперь вот, досмотрел. Одна сцена возможного отравления, чего стоит и сам отравитель, семенящий с чашей яда в руках!
Искать в исскустве исторически верные черты бессмысленно. У исскуства другие задачи. Исскуство продвигает свои идеи.
Монгол этот- наш, сегодняшний день и в самом 12 веке наверно, сильно бы удивились, если бы смогли, увидить тот фильм.
А что же мы, какие чувства у нас?
Фильм снят талантливо, редко такой увидишь, он точно хорошо проперченное кушанье, после сотни выхолощенных бытовых сериалов с тупыми шутками и со смехом за кадром.
И вот мысль такая гложет меня на протяжении фильма, этот Тимучин, какой же он необыкновенный человек. Ну вот просто самому хочется взять меч и рубить врагов. Рубить. А зачем?
Вы бы ещё фильм такой же сняли про более близкое прошлое, про завоевателей принесших смерть и кровь в наши города. У них ведь тоже, свои кодексы были, свои правила. И о народе своем они пеклись, до чужого добра только были очень охочи.
Интересно, что чем более ранний завоеватель, тем более он становится фигурой только литературной, не столь для нас нынешних ужасной. Все в исскустве идёт будто по нисходящей. Тише, ниже, вроде и не больно уже. Вроде и не было вырезанных и сожженных городов на Руси и страны, отброшенной на два века в прошлое.
Представьте себе столь же талантливый, со спецэффектами и неким закадровым сопереживанием фильм, скажем о каком- то враче- садисте, снятый где- то на ближнем востоке. Трудное детство, первые шалости с друзьями, булинг в школе. Первая любовь, к девочке года на два старше, любовь неудачная и жалкая. Юность с ее идеалами, Университет, друзья студенты, примкнувшие затем к разным политическим лагерям, большие планы на будущее и вдруг- сама война, вначале слабая и далёкая, призыв на службу, неурядицы военного времени, необходимость работать в страшных условиях, заражение туберкулёзом от заключённых, тайное неприятие режима и может, помощь кому- то из узников и смерть вокруг... Я не могу представить себе такого фильма. А вы?
Скорее, это фильм о преступлении и затем о безуспешных попытках избежать наказания, и окончательной позорной смерти преступника. На виселеце, по решению Нюрнбергского трибунала Не так, как у Достоевского, когда автор оставляет убийце лазейку для спасения. Убил, а потом покаялся, возродился, опять стал человеком. Очистился одним словом.
Исскуство оставляет эту лазейку по черному ходу для своего героя. В последний момент успел, покаялся и грех смыл. Значит, не было ничего, запредельного для совести и человечности, один чистый лист остался, с кодексом выдуманных правил и досужими рассуждениями о справедливости, как понимал ее выдуманный герой.

2.2026.

Перед бездной

Болея сифилисом, заглушив ему ростки,
как заглушает пахарь поля сорняки,
мешающие основному росту,
не ожидая получить пустное поле просто,
когда дожди осенние уже недалеки.
И нужно бы убрать, созревший урожай,
скрыть в склад его, убрать в сарай.
Не то ты встретишься с железной,
необходимостью лететь над бездной,
и лучше быть готовым ко всему
и небольшой запас иметь по случаю в дому.
Курить себе, обкуренную трубку,
в окно глядеть и не готовить сад в порубку.
Так он, болея сифилисом, бросил все дела,
ума, как армии своей великой,
к любви богине вечно многоликой,
он обратился, той у древних нет числа.
Но все не в счёт, лишь бы любовь она несла!
Писал он о любви трактат полезный,
для юношества, стариков и дам,
в нем описал возможно нам,
куда несёт его ветрами перед бездной,
куда влечет его возница бесполезный.

2.2026.

День мой

День прыгнет, час пройдет седой,
за ним ещё один, похожий, но другой.
Во вторник, в понедельник, даже в среду,
в трудах проходит время, движемся к обеду,
съезжает день по горке ледяной,
скрипим и отвлечемся, половина, боже мой!
Нет дня, отгрызли крысы половину,
недавно был он, кушаньем любимым.
А если день я получу другой,
то много ли останется мне в кассе золотой?
Храню минуты я, секунды пробую на вкус,
не выплюну, хотя порой боюсь.
День мой, тебе уже отгрызли половину,
пойду, в обед съем сам, хоть середину.

2.2026.

­­Сны

Лишь выключи лицо, ту лампочку ночную,
что гонит тишину, что отрицает темь.
Ночь явится сама, придет и атакует,
тебя, страну твою, незащищенную ничем.

Ты станешь просто дополнением к чуду,
одним движением в протяжной синеве.
Сны явятся к тебе, твой караван верблюдов,
товары и дары, все милая, тебе.

Погонщики уставшие, от зноя дня слепые,
чьи лица тяжелы, на чьих зубах- песок.
Но за окном зима, в пуху лежит Россия
и темень стережет твоих следов стежок.

Вздохни и отправляйся в мерное движенье,
будь мир с тобой, будь ночи притяжение.
Будь тишина с тобой, да не разбудит стук,
а если кто стучит, так пусть лишится рук!

2.2026.

Прошлой осенью

День осени, кончалось лето,
ковались долгие дожди,
и ветер лёгкий от рассвета,
бежал собакой впереди.

Был холод, тучи, зелень стыла,
темнела в тупичке двора,
теряло лето капли силы,
ещё бесчестные вчера.

Мне страшно, скучно, неуютно.
Знакомый умер, часть мою
с собой забрал во мрак попутно,
ту часть, что все не отдают.

Он должен мне, моих лет десять,
да вот теперь, не отдан долг.
Дымы над кладбищем повесит,
уйдет в поход, пространство, смог.

Корабль он, меня покинул,
недвижим, куклой восковой.
Я мерз, я ждал, дул ветер в спину,
мир, неуютный был такой.

А после, точно отпущение,
свобода транспорт, люди, свет.
И кошкой прыгнет на колени,
тепло мурлыкая в ответ.

2.2026.

Я жду

Я жду, мой взгляд- в пустое поле,
в сырых снегах оно слегло
в нем рыхлый снег хрустит до боли,
в нем оступаюсь тяжело.

Хочу весны, ищу приметы,
мне отвечает тишина.
-Скажи весна, скажи мне где ты?
Молчит неверная она.

Едва тепла нам даст приватно,
на грамм- расхлябанность дорог,
да все отнять спешит обратно,
и сообщит,- "Ещё не срок!"

Поставлю в вазу веток мёрзлых,
чтоб хоть на листик посмотреть.
Здесь неприлично кратки весны,
а вечно- снега круговерть!

2.2026.

­Из темных вод

Из темных вод явилась женщина,
покинув синий водоем,
горит короною увенчана,
не охлаждаемым огнем.

Раскалена и непонятна нам,
стоим на спящем берегу,
нас вечер тихий манит к легким снам.
Уснуть? А спать я не могу.

Она богиня, вдруг рождённая,
от синевы и от огня,
а работяги и учёные,
поддержат в мысли той меня.

Прошла, нарушив тишь и правила,
упали капли на песок,
корону в волосах поправила,
со лба отбросив завиток.

Надела платье и замечено,
как сто других еще до ней,
ушла к себе меж дач, а вечером,
накрыла синева сильней.

2.2026.

«Рождение Венеры» — картина итальянского живописца Сандро Боттичелли.

Сонет 4. Немного ядовит

Анчар, не много ядовит,
не отравляет воздух знойный,
смолой не каплет, недостойно,
решая почву отравить.

В дождливый день, не портит воду,
ниспосланную нам с небес.
Ни птиц не травит, ни народу,
его осел покоен, ест.

В растении этом, нет коварства,
растет, без лишних дум о царстве,
да не пошлют за ним раба,
решат- и спилят на дрова.

Не укрепляет царский взгляд,
но сок ствола- немного яд.

2.2026.
​

­Сонет 3. Красота души
​
В твоём лице- остатки красоты,
подобны фреске древней полустерты.
Рукой не твердой, подновляешь ты,
что прежде может быть, казалось просто.
​
Мужчина - фокусник, исполнит твой каприз,
румянец щек, соперником светилу.
Все в прошлом, память сохранила,
немного туши черной для ресниц.
​
Торопит день мгновений суету,
идут часы, таинственны и строги,
теряют в привлекательности ноги,
как все в тебе теряет красоту.
​
Потери- пусть, я не из их числа,
утешься, красота души немного возросла...
2.2026.

­Сонет 2. Короткая любовь
​
В далёком городке, где царь один- порок,
влюбился алкоголик в проститутку.
Судьба им для любви дала минутку,
а для чего, самой же невдомёк!
Один того гляди, от зелия сгорит,
готов бедняга, проспиртован хорошо внутри.
другая, если нож проскочит мимо,
с заразой будет, что Венере в нас необходима.
Да улиц городка и разных пустырей,
опасность от людей, собачьей стаи.
Друг друга две души предупреждают,
а что, в предупреждении ему и ей?
Но держатся, так в океане два пловца,
надежду подают друг другу до конца.
2.2026.
На тему фильма "Покидая Лас Вегас" и той книги, автор который не удержался в нашем сумасшедшем мире.

­­Февральский день
​
День февраля, глубокий синий,
в нем солнце желтое, с огнем.
Мы на снегу тенями линий,
стоим- скрипим, скрипим- идём.
​
К весне крутые тропы строим,
мороз и солнце- день чудес.
Казалось, зимний вечен воин,
он навсегда остался здесь.
​
Казалось, крепость в наших душах,
снег белый с нами, прочный лед.
Но солнце вышло, греет лучше
и весть благую нам несёт.
​
Спит мрак- и света не бывает,
жара и холод- вот родня!
Одно уйдет, другое- тает,
день полон сини и огня.
​
Почти весна, но чуть под вечер,
растянет тени на снегу,
и холод с нами, точно вечен,
я от него, почти бегу.

1.2026.

­Насилие и порок

Когда насилие и порок,
бояться света перестали
и что цари на пьедестале,
решили дать нам всем урок,
когда дымами тьма клубилась,
а доброта ушла, с ней милость,
ко всем кто слаб и недалёк,
нашли закопаны в лесу,
рабы останки. Сжата рогом,
смерть приняла в углу убогом,
где ели темь меж лап несут.
Где редок птичий писк привольный.
Лежит, что кукла, уж не больно,
но страшно, кто сумел посметь,
так наказать и через смерть?
Чтоб мертвой ей не распрямиться,
и вечно согнутой томиться.
Что отдых мёртвому, что ей,
или прямому веселей?
И много после, через дни,
недель тяжёлое течение,
минут и месяца плетение,
открыта правда, с ней они,
узнали- сирота убита...
Насильник взят и долгий суд,
да речь раскаяния тут.

1.2026.

­Небесный папа

Под крышей
дома
ветхой, старой,
свободно пропускающей
дожди.
Живу, как бог велел,
один, без пары
и без надежды
впереди.
Небесный папа кажется,
шлёт испытания,
их обхожу,
молчит мой бог!
Он помогать,
ослушнику не станет,
а мне хотелось,
чтобы он помог.
Поэтому молюсь,
неправильно, как знаю,
как чувство некое
велит.
Отец, дай силы мне,
дай не свалится
с краю!
А край он близко,
что ни говори.
Ребенок так,
в сей жизни темной,
забившись в угол,
плачет в кирпичи.
И тешит пустоту
желанием нескромным.
А пустота внимает
и молчит.
2024г.

­Танец на пилоне 2
​
Скрипела железная, добрая ось,
холодное зеркало хрома.
Кружило тебя и вращаться пришлось,
вокруг притяжения пилона.
​
Он не отпускал, был нагрет жаром тел,
держался на сцене, стоял и скрипел.
Холодное зеркало хрома,
дрожание лёгкое дома.
​
Все взгляды твои. Равнодушных мужчин,
здесь нет, оглушающий разумы джин,
замутит стекло пузырьками
и выплеснуть может желанье.
​
Ах, это не танец, чуть- чуть колдовство,
немного проворство и капля везенья,
сегодня владеешь пилоном на сцене,
а скоро устанешь совсем от него.
​
Бежит от тебя твой поклонник один,
Из двух завсегдатаев дома,
где сцена и зеркало хрома,
из двух тебе близких, знакомых мужчин.
​
Второй упокоит желанья в земле,
а следствие ход свой направит к тебе.
Оставишь дрожание оси пилона,
ты танец одна начинаешь свой дома.
​
1.2026.

­Сонет 1. Спасенье и порок
​
Как говорил, известный блудодей-
"Раскаянья не будет без порока!
Грешить- присуще нам, но тем верней,
мы станем каяться в раскаяньи глубоком.
​
Лоб разобьем, не претворясь ничуть,
спокойно примем божье наказание.
Порок затеплим, точно в ночь свечу,
а день придет, чисты и кротки станем.
​
Не уберечь, лишаясь крохи сил
невинности, что людям не присуща.
Лекала, по которым мир устроен был,
не нам менять, но силе всемогущей.
​
И согрешив, покаявшись до дна,
душа твоя, верней спастись должна!"

1.2026.

Мотылек

Шутя, врастает в мир холодный,
им не любимое дитя.
Мир кружит атомы шутя,
а ветер вьет песок безводный.

Жив ты, или что тень пропал,
тебе другой спешит на смену.
Актер, вступающий на сцену,
где краски, пляски и вокал.

Все, чтобы нам не заскучать.
закончим номер, нам на смену,
идут другие непременно,
чтобы вертелось все опять.

Незрячий случай и дитя,
живём и здравствуем у бездны,
а наши сказки бесполезны,
в огонь они, как мы слетят.

Нет дружбы нам с подлунным миром,
Сторонник равенства сторон,
слона и мышь равняет он,
и солнца ход сверяет с транспортиром.

1.2026.

Четыре килограмма стихов

Ещё напишу я, про то и про это,
четыре кило* стихов и по улице
я все понесу их, в прозрачных пакетах,
пусть встречный прохожий любуется!
Он встретится взглядом со мной осторожно-
"Не слишком ли много,
вы о себе возомнили?
Оставьте немного и мне,
возможно,
вы лишнего много купили...
Днём ясным и темной ночью слагали,
склонялись под сень абажура,
а нам диктовала ошибка Амура,
которую выгнали сами.
И вот вы несёте, в прозрачных пакетах,
четыре своих килограмма!
Четыре подарка от вас, как поэта.
И все, что написано, странная дама,
Земля к себе тянет, все четыре пакета.

1.2026.
*Т.е. 4 тысячи.

Распятый у бара

Потонет вечер в синей краске,
достанет темень жало в ней,
Ты в бар иди, там будешь распят,
между стаканов и огней.
Желание ум сведёт до дрожи,
до капель слюнных на стекле.
Стакан и жидкость, мрак и рожи,
и черви пальцев на столе.
Шевелятся, ответ не знают,
"Пить?"- не ко времени вопрос.
Стол в бок копьем придвинут с краю
и табурет, крестом прирос!
Ногою пни, тот пол истертый,
брось тело в ночь, беги домой.
Твоих две трети, ты живой,
а к ночи, в половину мертвый.

1.2026.

Великий немой

Он слова прежде не сказал,
но страшно мучился желанием,
произнести, пропеть вокал,
протарахтеть в мозгах словами.
Завязан рот от веку был,
но оставался скрип железный,
разрядов неуёмный пыл
и хохот бездны бесполезный.
Так шепот звезд во мгле ночной,
звучащий тише и сильнее,
то в берег темный бьёт волной,
то глохнет в таинстве морей.
Волхвы учили сотню лет
слова ему произносили.
А он птенцом пищал в ответ
и требовал железной пыли.
Но глас прорезал немоту
и тишина уже запела,
да так, что слышно за версту,
и даже слышать надоело.

1.2026.

­Колебания в январе

Ты любишь Брейгеля, я- макароны с сыром,
нам бы сойтись в одном,поладить миром.
Зимы проходит половина, и не успев начаться,
уже до середины дошла, а там, кончаться.
Сомнения тревожат нас, а может, утеплиться?
Такая неустойчивость умах, в желаниях, в лицах.
То ли мороз настанет, продолжай тогда крещение,
а если оттепели быть- к делам весенним.
Толкает, тащит время из снегов, из трещин,
гудит мотором, тянет нас, наши вещи.
Тебя, меня, перемешает сыр и Брейгеля,
такое в нас соединенье бога с Гегелем.

1.2026.

­Оправданная нерешительность
​
Не знал бедняга никаких забот,
свободно проходил, как будто был хозяин в поле.
Меж буйных трав, несчастный наслаждался волей.
Мог есть или не есть, но вот-
Поставили забор пред ним, а в нем ряды ворот.
Ворота в лес, ворота в поле и в усадьбу.
Куда идти ему, не ошибиться, угадать бы?
Простой вопрос, для всякого, кто тут живёт.
"Захочешь есть, иди на кухню, милый,-
да если б там, готовили траву..."
Он стал и наклонил рогатую главу.
Тут мимо двое проходило,
и спрашивают, в чем проблема, милый?
Ворота миновать не можешь сам?
Поможем? -Отвели сердечного на кухню, к поварам.
Так мы порой, Пандориных ворот,
открыть не в силах и стоим пред ними год.
1.2026.
Изображение создано в GigaChat по описанию автора.

Медноликий

Ныне же пьяница медноликий,
ко мне приближаясь, бредёт.
Снег, что лежит на дороге, ужасно мешает.
Кажется мне, точно путы тяжёлые время готовит.
Зимнее, долгое, беспросветное время.
Знаю, что нужно в прохожем тебе, медноликий!
Ни сочувствия ни любви ты не спросишь,
но водку с надеждой и тайною болью.
Так яду просит, измученный узник
и припадает он к чашке нечистой.
Что тебя выгнало прочь в час тяжёлый,
какую историю, мне ты расскажешь?
Кажется время и нас в январе поторопит.
День пролетит, все покажется мало,
сумке твоей медяков и кружочков железа,
что не приносят душе твоей счастья нисколько.
Может ты дух отрицания великий,
не верящий нам, а мы только тени?

1.2026.

­Уличные часы
​
День подходит к середине,
на часах, чуть стрелку двинет,
в них сидит великий гном,
меж камней и шестерен.
Между прошлым, настоящим,
между темным и блестящим,
между будущим, что ждёт,
нас, чтоб в дело взять свое.
Нас вплести в тугие нити,
- Подождите, не вопите,
вот привыкните еще!
Не брыкайтесь, это- ждёт.
Я два круга передвину,
разверну свою машину,
шестерёнку поверну,
день прошедший оттолкну.
Не кончает день свой ход,
застревает небосвод!
Нужно смазать шестерни,
дождь прошел, скрипят они.
Я пролезу, я прорвусь,
я рукою дотянусь.
У двери моя маслёнка,
запасная шестерёнка.
Ветошь, пилка, молоток,
льна зеленого моток.
Все для дела, чтобы час,
обогнать не думал нас.
Чтобы ходило время точно,
без ошибок, проволочек,
двину стрелки- день другой,
там- рукой, а тут- ногой.
Без меня часы не станут,
быть точны, идти устанут.
Станут как- нибудь идти,
вдруг замрут на десяти...
Хорошо, что только час
болтовня была у нас.
Дверь в часы захлопнул гном,
и беседа вся на том.
Час прошел, теперь к делам,
гном часы запустит сам!
Он найдет свою маслёнку,
смажет маслом шестерёнку,
стукнет камень молотком,
да опять уснет потом.
1.2026.

Тупица

Болтают, что некий тупица,
решил со свиньёй подружиться.
Ему говорили- Тупица,
к кому ты решил обратиться
за дружбой, ты глупый тупица!
Нож тупится, тут уж, точат его.
Что делать с тобой- ничего!
Нет камня на свете такого,
чтоб выправить ум, чтоб как новый,
был и резал на доли горячую пиццу,
которую после раздать сослуживцам!
Жена тебе удивится, тупица.
Но ты, со свиньёй подружился...
Живи с ней несчастный в хлеву,
да будь начеку, скоро праздник,
не ошибся б, хозяин- проказник,
который готовит нам пиццу.
С огурцами, перцем жгучим,
сыром, как нити тягучим.

1.2026.

Что ели диктаторы?


­Что ели диктаторы, что они ели,
когда по садам их кружили метели,
когда завершали муссоны дожди,
что ели диктаторы, боги, вожди?

Когда отступало Эгейское море,
и ветер крепчал, с обонянием споря.
Что им приносили на блюдах к пяти?
что ели с подругами эти вожди?

Что повар в кастрюле готовил пол дня,
что может, не вкусно совсем для меня?
Свинину, говядину, кашу и мусс?
И то, что теперь я сказать не берусь...

Быть может из вин, прежде всех Хванчкара,
которого выпить и нам бы пора.
Которое вовсе, не краска, не дрянь.
Иди и купи, если можешь, достань...

Но смутно, как тайну, меж сплетен и дел-
диктатор из Африки критиков ел.
Назойливый критик, который мешал,
свининой мог стать, а гарниром- лапша.

Другой же страдал от расстройства и вот-
капусту, как кролик ел дни напролет.
Во время обеда, любил поболтать,
пирожные ел, его мать...

1.2026.

­Двойник

Вот чудо, прошлое в неполной мгле,
вертелось и себя показывало мне!
Я фильм смотрел, все бывшее со мной,
хватало за руку, вертело головой.
Тот день угас, сквозь сито был просеян,
искать прошедшее, напрасная затея!
Так механизм бездушный, повторит слова,
пусть тень жива, иль вовсе не жива?
Поймали прошлое, прижали быстрый хвост,
и не бежать ему, сколь биться не пришлось.
Трава не высохнет, газон не пожелтеет,
лист с дерева не упадет, не смеет.
Толпа актеров, кто на сцене той,
мертвы или уж перестали быть собой.
И сам я, через дни и века половину,
узнать себя могу,а вдруг узнав, отрину!
Я это, или не я? Судьба во время шторма,
разъединила нас и вновь соединила дома.
И каждого волнует цвет седин,
но верит, он не поседел один.

1.2026.

­Новая реальность

Вот уж, реальность новая тешит,
взгляд наш и чувства, как детям.
Из мусора, пуха прошлогоднего,
создана ветром печальным.
И сегодня, в миг сей случайный,
покажется прочной и вечной,
но стоит, внимание богов
драгоценное, ей потерять,
отвернуться- и снова пустое,
ждёт внимания нашего место.
Новой реальности жаждет,
так губка, влагу впитает,
была ли та чистой водою,
или полна мерзости всякой.
Но и мерзость слагает фигуры,
стоит лишь нам отвернуться.
Снова ее разнородное тело,
взгляду покажется вечным.
Станем же мы намеки,
слышать что время готовит.

1.2026.
С мыслью о корявых переводах Вергилия.

­А у вас

А у вас, некрасивые уши
и неправильно смотрят глаза.
Но наверно, красивые души,
я не помню, кто это сказал.

Под покровом морщинистой кожи,
и пушком поредевших волос,
вы на ангелов может, похожи.
Коим быть в заключении пришлось.

Наблюдают и птицей забьются,
год молчат, но взбунтуются вдруг,
пробирают пожаром эмоций,
холодят- белым снегом испуг.

А когда, час настанет возврата,
остановят на часиках ход
и тяжёлую дверку из ада,
осторожно рука отопрет.

1.2026

­Зевота

Я стихи вчера читал,
книги старые листал,
надоело это дело-
я читать их перестал.
Отложил стихи и вот-
скука злая сводит рот.
Надоело это дело-
и зевотА сводит ум,.
Стало скучно этим двум.
Отчего- то зевотА,
рассужденью непослушна,
я не выспался, мне душно.
Отворяйте воротА,
к нам стучится зевотА!
Им теперь пределу нет,
проглочу весь белый свет!
Дом напротив, с ним дорогу,
все машины понемногу.
и сугробы с серым днем,
полог неба с январем.
.....
Хватит, жму на тормоза,
тут пройми меня слеза!

1.2026.

­Приходил человек

Приходил человек, улыбался и мог,
рассмешить, но опять, в свой уйти уголок.
Он смешинки свои собирал хмурым днём,
он копил их в кармане, сжимал кулаком.
Не давал им свободы, ни воли, ни слов,
но у нас выпускал из своих кулаков.
А они оживали, взъерошив перо,
к потолку улетали, смеялся народ.
А потом застывал, не растаявший взгляд,
быстро дверь закрывал, возвращался назад.
Знать в каморке своей он смешинки для нас,
собирал по крупице, по капле подчас.
Иногда пропускал, день веселья и слов,
настроения не было, не был готов?
Или тягостна доля смешить нас, шутя?
Скучен день, а другие смешить не хотят.

1.2026.

­Сайге

Пока был жив,
писал коротенькие танка,
которые, как нищий стерегут,
копейки и рубли и те слова,
которые уходят без остатка,
когда имеющие их умрут.
Иль утеряют в пыль дороги,
в овечье блеяние тучных стад.
Которые потеют в шубах многих,
стараясь, жир не расплескать.
Погонщики с утра кричат,
охрипли и неласково глядят.
А ты, собрав обрывки слов,
сложил все и теперь идти готов.
На горы дымка лёгкая легла,
костер дымит в долине,
а время не спешит,
но час минутой минет.
Что в будущем? Наверно- смерть...
ах, осень жаркая- сентябрь и потеть!

1.2026.

­Утро января

Слепотою снежного утра,
награждает наставший день.
Поступаю по- своему мудро,
прочь гоню, как собаку лень.

Нагреваю свой чай, а пламя,
осторожно коснись руки.
Серебристыми пузырьками
чайник кружит мне родники.

Утро раннее рам деревянных,
до краев, снег засыпал двор!
Из динамика звуков странных,
продолжается перебор.

Начинаю, как будто книгу,
открываю в ней первый лист,
руки чашки на столике двигают
и роняю блюдечко вниз.

Принимаю как должное, дело,
понемногу в сезон врасту,
облекается тканью тело,
в сапоги- моя лёгкость ступ.

И в снега, в размазню дороги,
утра раннего, стынь основ.
Замираю, вздохну немного,
я начать этот путь готов.

1.2026.

­Желанье к сроку

Я перед сном загадывал желанье,
произносил теперь, в прохладу тишины.
А может быть, в такой момент не станет,
пренебрегать фортуна тем, чего желали мы?

Раскроет зев, закрученный спиралью,
и выплеснет, спокойна и права,
загаданное, тайное желанье,
в подушку сказанные скромные слова?

А может быть, фортуна, что художник,
рисующий предложенный мотив?
Все выдаст, что просили осторожно,
да сверх того, что не просили, доложив?

И улыбнется счастью хулиганом:
-Владейте, наслаждайтесь временем и мной!
Бесплатно, это в сказках, да в романах
а в жизни- заплати и отнеси домой!

1.2026.

­Январь начало

Москву полнит снегами,
что торт, чей крем тяжел
и хлопает глазами
огней не спящий полк.

Зелёные и красные
и синие огни,
ленивые, напрасные,
льет утро свет на них.

Скребёт асфальт старатель,
далёкий черный гном,
а день необязательно,
начнет свой шаг на нем.

Как будто, гоголь- моголь
и ложкой дно скрести.
Желток, и снега много,
да ложечка любви.

Как будто чуть- ангина,
вкус утренний горчит.
У двери молчаливы,
ждут пальчиков ключи.

Раскручивай движений,
к началу белый свет.
Вне дел и одолжений
в стакан ложится снег.

Начало дней течений,
отбросив снов нагар,
волнуй виолончелью,
кудесник Франц Легар!

1.2026.

­Земля

Потомки беглецов, преступников, учёных,
горсть брошенных во мрак семян.
Вы выросли на землях обречённых,
на скудость долгую, на хилость и обман.

Пить сок земли весной режимной,
равны и не равны среди болот долин.
Созрев, плоды давали неожиданные
из ста, съедобен может быть, один.

И удивлённые явлением мыслители,
подсчитывали эфиопский ген и нарратив
и мысли ход внезапно сократив,
в вас промысел особый видели.

Равны и не равны, но более и менее-
оттенки кожи, разные разрезы глаз.
Суровой нитью связывает нас,
через века и время настроений.

Бунт пламени и пустота вселенной,
с дорог не отступает в сторону гранит.
Огонь души наш, гаснет и горит,
день тащит нас, фигурою согбенной.

1.2026.

­Крамола

Крамола вьет гнездо, что птица,
ко времени дойдя гнездится,
найдет себе укромный уголок,
присядет и яичко- скок.
Тут между мусора и веток,
она своих выхаживает деток.
Пищат, да разевают жёлтый рот,
а черви им набьют живот.
И в тишине, защитою богатой,
растут и множатся они, крылаты.
А после, разлетятся, кто куда,
но чаще, в тень души и в города.
Поют, щебечут глухо, осторожно,
пристанут, отвязаться невозможно!
Иной же, к радио давно привык,
все чтоб не слышать песен странных их.
Поставит чайник в кухоньке убогой,
да счастлив одному побыть немного.

1.2026.

­Все спит

Второе января,
рассвет туманом курит,
прошедшее не дурит,
спит, слов не говоря.

Тяжёл у неба полог,
протяжный город долог.
Забыв, уже заря,
горят два фонаря.

Терпение мой друг!
Такая жизнь.
Терпение на нас лежит,
на всех, на всем
на нас двоих,
сочащихся огнем
в рассветный миг.

Вот будет день,
тем наступившим днем,
проснёмся в дне своем.
Второе января.
Сочится свет, горят,
всего два фонаря.

А радио напрасно
нас нотами пылит,
пытаясь фугой Баха,
застывший клей расшевелить.

И время вязкое желе,
мечтает, может быть,
себя увидеть в феврале.
Как в темном зеркале,
чья темнота дополнит быт.

Все вдохновенно спит,
но дворник лишь,
ленив скребёт лопатой,
асфальта снег щербатый.
Ты тоже спишь,
ждёт нас день покатый,
В движении своем,
в ночь соскользнем.

И, слава богу
нет теперь и десяти.
И нет нужды нам,
по сну и холоду идти.
Скользить и наступать
в асфальта рот щербатый.

Все спит.
Мы, слава богу,
с тобою не солдаты,
нам этот день,
до капли кажется,
но весь принадлежит.


Принадлежит протяжностью,
и временем, что вязко,
стекает в ночь,
а по песку дорог скребут,
салазки,
железные, которые,
почти забыты тут.

1.2026.

­Новый год

Новый год прибежал и схватил нас в объятья,
зажёг огни фейерверков, холод принес некстати.
Выгнал народ на улицу и собак прямо сейчас,
заставил мёрзнуть и лаять одних, вторых- кричать.
Я боюсь, чтобы мне не сожгли балкон.
Пью чай один, я не балуюсь даже вином.
Новый год в Москве, тянет свой первый час.
Пробежал, обнял и оставил растерянных нас.
Может будет не так тороплив, будущий год,
когда в Москву, вслед за этим придет?
Может мы, успеем разглядеть его со спины?
Конечно, те разглядят, кто не слишком пьяны.
А пока много шума, шуток, пьяных острот.
Все понимаем- у нас новый год.
Фильм посмотрим смешной сто первый раз,
поздравления, глупые шутки, мусор фраз,
выключим свет и уснем, прямо сейчас.
В это время за стенами, где наше тело,
фейерверки горят без конца, без предела.
И затем осторожно, серой кошкой, к пяти часам,
тишина возвращается к отмеченным берегам.
Плещет медленно, вспоминая безумства огня,
будит меня и стихи диктует, в ушах звеня.
А когда я последнюю ставлю в них точку,
тишина за окном перестанет быть ночью.
Станет утром, за молочными тучами там,
где черна бесконечность, не доступная снам и словам.
Утро, шаг тяжёлый, слоновой ногою начнет,
а ему бесконечно далек, убежавший от нас новый год.

1.2026.
Рисунок создан в GigaChat по описанию автора.

­Стихотворение про товарища Че
​
Сердечко добавляю, стихотворению про товарища Че,
пусть дальше плывет, хвостом вращая, а что ещё?
Как рыба большая, не выловленная, большая,
плывет, а лед отступает, в отступлении мая.
Природа снимает границы, свобода для рыб!
Он жил бы и дальше, если бы был молчалив.
Если бы изо всех бесконечных людей,
он один не имел бы, сумасшедших идей.
Сердечко добавляю, стихотворению про Че,
пусть дальше плывет, хвостом вращая, а что ещё?
Стихотворение дальше плывет, вращая хвостом
и ни чего не меняет притом,
во всех, не похожих на товарища Че.
​
1.2026.
Рисунок создан в GigaChat по описанию автора.

­­Моя зачетка
​
Мой студенческий билет,
моя зачетка,
где теперь вы, вас уж нет,
знаю четко.
Вас пожрал огонь,
чей дым,
в небе тает.
Я не буду молодым,
хоть мечтаю.
Я хотел бы, прогулять,
день и пару,
чтоб потом меня ругать,
стал декан мой старый.
Мой вечерний факультет,
был в МИЭМе,
а теперь МИЭМа* нет,
что за время!
Я хотел бы погулять,
со студенткой,
обличить с ней сопромат,
в скуке редкой.
В предвкушении,
майским днем,
закрыть тетрадку,
лето целое мое,
без остатка!
Засыпая на заре,
обалденно
и вернуться в сентябре,
вновь к МИЭМу.
12.2025.
​
*МИЭМ изменил свое название, хотя сокращение его, все то - же.
Рисунок создан в GigaChat по описанию автора.

­Рождество наступает

Праздник или не праздник ещё?
Серая ночь и снег за окном...
Время наше, рекой течет,
утомленной борьбой со сном.
Тяжело ей ворочать поток,
шевелить лёд тяжёлых спин.
Запад спит и уснул восток,
не проснется из двух ни один.
Но солдат, стоит на посту,
около ели и ждёт свой час,
он отбросит прочь немоту,
марш победы сыграет для нас.
Ночь, часы осторожней идут.
Праздник или не праздник ещё?
Две звезды завершают путь,
а река почти не течет.
Бей солдат в барабан,
шевели, хрустальный поток.
Рождество торопится к нам,
Рождеству наступает срок.
Солдат, ты разбудишь нас?
На пороге стоит рождество,
просыпайся скорей этаж!
Все молчит, значит рано ещё.
Не усни солдат, на посту,
рассвет, так бей в барабан-
лишь огни на ели зажгут.
Стереги, хрустальный поток.
С рождеством, оловянный солдат!
Этой ночью, нам трудно спать,
а тебе, смотреть на восток!

12.2025.
Рисунок создан в GigaChat по описанию автора.